Переход на украинский добровольно принудительно

Этот детальный пост навеян из Threads, там мужчина рассуждает о том, как он стрессует, когда после прилета надо что-то кому-то еще на украинском говорить, хотя его родной – русский.

 Мне срезонировало, так как для меня это относительно наболевшее и прожитое, и думаю, не одной мною.
 Но имеет смысл дочитать до конца перед тем, как комментировать.

 Для начала…

 Relational Frame Theory (RFT) – психологическая

теория реляционных фреймов (ТРФ) мало известна в Украине, но достаточно широко

известна в западных кругах.

Эта теория появилась в 2001 году благодаря психологу Стивену Хейсу и его коллегам — Дермоту Барнс-Холмсу и Брайану Роучу. Она развивает идеи классической психологии поведения (бихевиоризма). Раньше считалось, что способность говорить заложена в нас с рождения. ТРФ доказывает обратное: язык не даётся нам готовым. Мы сами строим в голове сложные паутины смыслов, потому что с детства учимся связывать между собой любые понятия и предметы. Именно на этом научном фундаменте строится популярная сегодня терапия принятия и ответственности (ACT).

Так вот…

С точки зрения Relational Frame Theory (RFT) язык — это не просто средство коммуникации, а разветвленная сеть взаимно связанных стимулов, обладающих мощными психологическими и физиологическими функциями. Родной язык с раннего детства увязан с базовым телесным опытом: колыбельные, тепло матери, первые травмы, детская радость, безопасность или стыд. Когда переход на украинский язык и отказ от русского совершаются не плавно через расширение контекста, а через жесткое внутреннее принуждение ради разотождествления («я должен вытравить из себя этот язык»), с точки зрения RFT запускается несколько деструктивных

механизмов



1. Трансформация функций стимула и патологическое обобщение. 

 Если русский язык вербально приравнивается к враждебному контексту, происходит автоматическая трансформация функций: все нейтральные или теплые стимулы, закодированные в детстве на русском языке, приобретают аверсивные (отталкивающие, пугающие, стыдящие) свойства.

Где тут вред: под удар попадает автобиографическая память. Детские воспоминания, слова любви от родителей, прочитанные книги, прошлые профессиональные успехи — всё, что было запомнено и усвоено на русском языке, теперь при активации вызывает токсичный стыд, чувство вины или тревогу. Человек оказывается в ситуации, где часть его собственного прошлого превращается во вражескую территорию.

 2. Вербальное самонаказание через когнитивное слияние.

«Если я говорю на русском, меня осудят». В свете последних четырех лет мы все знаем, что осуждение есть, этот факт оспариванию не подлежит.
 И сформированное за эти годы, транслируемое сверху правило «если я говорю по-русски, я поддерживаю агрессора» тоже есть. Не везде, я не буду обобщать, но в подавляющем большинстве чатов, социального и публичного общения.

 Как это вредит, если это эскалируется человеком или его окружением: возникает постоянный гиперконтроль речи и фоновая тревога. Вместо естественного выражения эмоций человек тратит огромный когнитивный ресурс на непрерывный внутренний мониторинг и самоцензуру. Каждая языковая оговорка становится триггером для острой вспышки вины и падения самооценки.

 3. Эмоциональная анестезия и блокада децентрации

Сложные эмоциональные состояния (горе, ужас, глубокая уязвимость) кодируются в той вербальной сети, в которой они были прожиты и осмыслены. Так мы устроены, это данность. Даже у билингвальных людей есть первый язык, если докопаться. Просто не все признаются.



Запрещая себе использовать язык первичного опыта, человек блокирует доступ к наиболее тонким и глубоким регистрам эмоциональной саморегуляции. И тогда становится трудно в полной мере оплакать утраты или выразить нюансы боли на языке, где его словарный запас и ассоциативная сеть пока еще более формальны и менее эмоционально заряжены.
 Возникает эффект дистанциирования от собственных чувств» — речь на новом языке звучит вроде правильно и контролируемо, но при этом человек оказывается отрезан от прямого переживания и интеграции тяжелого аффекта.

4. Экспериенциальное избегание



Попытка «заставить себя не говорить и не думать на языке» с позиции RFT является классическим эмпирическим избеганием.

 Человек переходит на украинский не только ради позитивной ценности (солидарность, патриотизм), но и как способ убежать от невыносимых внутренних чувств (вины выжившего, ужаса перед войной, боли от разрушения привычного мира).
 Чтобы постоянно следить за тем, чтобы не говорить по-русски, человеку приходится непрерывно держать в голове связь «русский = нельзя».

 Вот только «не думай о белой обезьяне»… ну, вы поняли. Это приводит к постоянному мысленному контакту с отвергаемым стимулом и истощению когнитивного ресурса, провоцируя хроническую усталость, тревожность и эмоциональные срывы.

!!! Нюанс: когда переход не наносит вреда

. Если переход на украинский совершается не из стыда и страха осуждения, а как осознанное ценностное действие: выбор солидарности с обществом, обретение нового чувства агентности и суверенитета, то такой переход может дать безопасную дистанцию от навязчивых травматических нарративов и позволить сформировать новую идентичность, в которой человек чувствует себя действующим лицом, а не пассивной жертвой обстоятельств. То есть, обрести внутренний контроль.

Основной психологический вред наносит не сам переход на украинский язык, а принудительный, карательный характер этого перехода (в том числе,

стимулируемый извне), при котором собственная память, близкие люди и внутренний

голос объявляются враждебными и подлежащими подавлению.

Что это значит? Если вы не готовы и не хотите, не заставляйте себя. Вы не будете от этого менее украинцем или менее человеком.